Неточные совпадения
Собакевича
знаешь?» — спросил он и тут же услышал, что старуха
знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же
цену.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо
знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни было
цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы
не знаете, что у вас делается, так мы спросим у других.
«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я
не так: опытом
узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием
знать, что объявит ему Муразов.
Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до
цены партера и
узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону:
узнать, нет ли там чего-нибудь, но,
не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.
К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, —
цены не зная ей,
Невежда про неё свой толк всё к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он её ещё и гонит.
Он
знал цену этим редким и дорогим свойствам и так скупо тратил их, что его звали эгоистом, бесчувственным. Удержанность его от порывов, уменье
не выйти из границ естественного, свободного состояния духа клеймили укором и тут же оправдывали, иногда с завистью и удивлением, другого, который со всего размаха летел в болото и разбивал свое и чужое существование.
Левин замолчал. Опять противопоставлялась эта сила. Он
знал, что, сколько они ни пытались, они
не могли нанять больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих за настоящую
цену; сорок нанимались, а больше нет. Но всё-таки он
не мог
не бороться.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..» Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее за руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе
цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Кутузов пил чай, должно быть, продолжая воображать себя человеком из деревни. Держался важно, жесты его были медлительно солидны, — жесты человека, который хорошо
знает цену себе и никуда
не торопится.
Все, что он слышал, было совершенно незначительно в сравнении с тем, что он видел.
Цену слов он
знал и
не мог ценить ее слова выше других, но в памяти его глубоко отчеканилось ее жутковатое лицо и горячий, страстный блеск золотистых глаз.
А с учеными дела делать — нельзя, они
цены рубля
не знают.
— Вот это.
Не любезничайте, милый человек,
не фальшивьте,
не надо! Я себе
цену знаю.
Да я ли один скучаю? Вон Петр Александрович сокрушительно вздыхает,
не зная, как он будет продовольствовать нас: дадут ли японцы провизии, будут ли возить свежую воду; а если и дадут, то по каким
ценам? и т. п. От презервов многие «воротят носы», говорит он.
Татьяна Марковна
не знала ей
цены и сначала взяла ее в комнаты, потом, по просьбе Верочки, отдала ей в горничные. В этом звании Марине мало было дела, и она продолжала делать все и за всех в доме. Верочка как-то полюбила ее, и она полюбила Верочку и умела угадывать по глазам, что ей нужно, что нравилось, что нет.
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей с аршином в руках и требовал книги в хороших переплетах и непременно известного размера. За
ценой не стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и
не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку, вид которой утешал его.
Когда коллежский секретарь Иванов уверяет коллежского советника Ивана Иваныча, что предан ему душою и телом, Иван Иваныч
знает по себе, что преданности душою и телом нельзя ждать ни от кого, а тем больше
знает, что в частности Иванов пять раз продал отца родного за весьма сходную
цену и тем даже превзошел его самого, Ивана Иваныча, который успел предать своего отца только три раза, а все-таки Иван Иваныч верит, что Иванов предан ему, то есть и
не верит ему, а благоволит к нему за это, и хоть
не верит, а дает ему дурачить себя, — значит, все-таки верит, хоть и
не верит.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь
не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы
знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу, то
не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы
не знаете ей
цены, Марья Степановна! Да… Притом,
знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг
не шутит.
[Унтеры, особенно надзиратели, считаются на Сахалине завидными женихами; в этом отношении они хорошо
знают себе
цену и держат себя с невестами и с их родителями с тою разнузданною надменностью, за которую И. С. Лесков так
не любит «несытых архиерейских скотин».
Никто
не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем
знали, что они горды и
цену себе понимают.
— Ну, моего немца вы оставьте, мамынька. Вы ему теперь
цены еще
не знаете.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо
знала цену этим расстройным свадебным речам.
Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого и
не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять и была совершенно счастлива.
На то рассчитывал Морковников, что Меркулову
не от кого еще было настоящих
цен узнать.
Разгорелись глаза у Марка Данилыча. То на Орошина взглянет, то других обведет вызывающим взглядом.
Не может понять, что бы значили слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем
не занимались, а
цены ему
знали. И они с удивленьем посматривали на расходившегося Орошина и то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
Ничего нé видя и сам еще
цены не зная, десять копеек успел-таки выторговать…
— А по-моему, вот бы как. Складчи́ны
не надо, ну ее совсем!.. Пущай всяк при своем остается. Смекнемте-ка, много ль денег потребуется на закуп всего каравана и сколь у кого наличных. Можем ли собрать столько, чтобы все закупить? Кто
знает, чего стоит весь товар по заявленным
ценам?
— Поди вот с ним!.. — говорил Марко Данилыч. — Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал — все одно что к стене горох. Сам
не знаю, как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч
не добудем — все пойдет прахом, а Орошин
цены какие захочет, такие и уставит, потому будет он тогда сила, а мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него проси. Захочет миловать — помилует,
не захочет — хоть в гроб ложись.
С кислой улыбкой принял приказчик рублевую. Цены-то ореховские он уже
знал, но
не сказал хозяину, чтоб хоть рублишком с него поживиться. «С паршивой собаки хоть шерсти клок», — думал Василий Фадеев, кладя бумажку в карман.
— Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, — сказал Патап Максимыч. — Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы
не знаем. А как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной
цены получите.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру.
Знаешь сам, каковы
цены на этот товар. А недели через две,
не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой
цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу
не сказал им про Веденеева, к слову как-то
не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу,
не пришло ему в голову спросить его,
не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него
цены узнать.
Не назвал брата по прозванью,
не в догадку бы было татарину, что полоняник братом ему доводится.
Узнает некрещеный лоб, такую
цену заломит, что только ахнешь.
Продавец дорожил книгами, но,
не зная ни толку в них, ни
цены,
не очень дорожился, все уступал за три тысячи целковых, но с обычным, конечно, условием: деньги на стол.
Рыбники, особенно приказчики, охотно принимают ищеек, хоть и
знают, что ни один из них фунта
не купит, но всего товара ни за что им
не покажут, прямых
цен не скажут, а заломят непомерные.
—
Не отрекусь от слова, по уговору отдам, по той
цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там
узнаем настоящую
цену, там, пожалуй, и условие напишем.
Знал он, что и хлопку мало в привозе и что на мыльные заводы тюлений жир больше
не требуется, а отчего
ценам упасть до того, что своих денег на нем
не выручишь, понять
не может.
Дошла и до меня очередь, продали меня купцу, в какую
цену пошел я тогда —
не знаю.
— Так уж завтра, пожалуйста, порешим с тюленем-то. Я на тебя в полной надежде. Встанем пораньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю там про последние
цены, и ты
узнай, а там, Бог даст, и покончим… Пожалуйста,
не задержи. Мне бы ко дворам поскорей — завод пора в ход пускать. Если бы завтра с тобой мы покончили, послезавтра бы отправился, а товар принять приказчика оставил бы. Завтрашнего числа он должен беспременно сюда приехать.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного
не трогает, ни ломать, ни продавать
не хочет. Ловкая старица. Много такого
знает, чего никто
не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли
не продает строенья. А покупатели есть, выгодные
цены дают, а она и слышать
не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага
не ступит, лишнего слова
не скажет. Хитрая!
Никаким подобным преимуществом
не пользуются дети. Они чужды всякого участия в личном жизнестроительстве; они слепо следуют указаниям случайной руки и
не знают, что эта рука сделает с ними. Поведет ли она их к торжеству или к гибели; укрепит ли их настолько, чтобы они могли выдержать напор неизбежных сомнений, или отдаст их в жертву последним? Даже приобретая знания, нередко
ценою мучительных усилий, они
не отдают себе отчета в том, действительно ли это знания, а
не бесполезности…
Но он
знал цену популярности среди молодежи и потому
не решался круто разорвать с прежним кружком.
Он так же, как и Ярченко,
знал хорошо
цену популярности среди учащейся молодежи, и если даже поглядывал на людей с некоторым презрением, свысока, то никогда, ни одним движением своих тонких, умных, энергичных губ этого
не показывал.
— А
знаете что? — вдруг воскликнул весело Горизонт. — Мне все равно: я человек закабаленный. Я, как говорили в старину, сжег свои корабли… сжег все, чему поклонялся. Я уже давно искал случая, чтобы сбыть кому-нибудь эти карточки. За
ценой я
не особенно гонюсь. Я возьму только половину того, что они мне самому стоили.
Не желаете ли приобрести, господин офицер?
Был слух, что Чапурин
цены дает хорошие, что дело у него наспех, сам-де
не знает, успеет ли к сроку заподряженный товар поставить.
— А ты, спасёна душа,
не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала,
знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье… Там про купленных людей говорится… Сказывай же про ря́ду: кто купил Василья Борисыча, у кого и какая
цена за него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
— А ты узоров-то
не разводи!.. Сам
знаешь цену сибирскому песку. Сказано триста, и дело с концом, — решительно отвечал Стуколов. — Спорить со мной
не годится.
Всё, что
цены себе
не знает,
Всё, всё, чем жизнь мила бывает,
Бедняжка принесла мне в дар,
Мне, старцу мрачному, — и что же?
— Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую
цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома
не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его
знал, что тут
цену подняли?
Впрочем, нет,
не Суворов, и как жаль, что забыл, кто именно, только,
знаете, хоть и светлость, а чистый этакий русский человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь камень: чего ухмыляешься?» — «На агличан больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную
цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего.
Я слишком
знаю, что князь, с своей стороны, никакой
цены не может придавать такому обещанию, да и
не намерен он вовсе, — прибавил я, спохватившись.
Несмотря на ужасные петербургские
цены, я определил раз навсегда, что более пятнадцати копеек на еду
не истрачу, и
знал, что слово сдержу.